Неточные совпадения
На креслах в гостиной, в разных положениях, сидят и сопят обитатели или
обычные посетители
дома.
Утро было прекрасное: опрятные, веселые
дома с садиками, вид краснолицых, красноруких, налитых пивом, весело работающих немецких служанок и яркое солнце веселили сердце; но чем ближе они подходили к водам, тем чаще встречались больные, и вид их казался еще плачевнее среди
обычных условий благоустроенной немецкой жизни.
Анна была хозяйкой только по ведению разговора. И этот разговор, весьма трудный для хозяйки
дома при небольшом столе, при лицах, как управляющий и архитектор, лицах совершенно другого мира, старающихся не робеть пред непривычною роскошью и не могущих принимать долгого участия в общем разговоре, этот трудный разговор Анна вела со своим
обычным тактом, естественностью и даже удовольствием, как замечала Дарья Александровна.
Мне приходилось часто бывать в
доме г-на Каннингама, у которого остановился адмирал, и потому я сделал ему
обычный визит.
И за всем тем спокойно разошлись по
домам и предались
обычным своим занятиям.
Ребенок, девочка с золотистыми длинными локонами и голыми ногами, было существо совершенно чуждое отцу, в особенности потому, что оно было ведено совсем не так, как он хотел этого. Между супругами установилось
обычное непонимание и даже нежелание понять друг друга и тихая, молчаливая, скрываемая от посторонних и умеряемая приличиями борьба, делавшая для него жизнь
дома очень тяжелою. Так что семейная жизнь оказалась еще более «не то», чем служба и придворное назначение.
Барыня обнаружила тут свою
обычную предусмотрительность, чтобы не перепились ни кучера, ни повара, ни лакеи. Все они были нужны: одни готовить завтрак, другие служить при столе, а третьи — отвезти парадным поездом молодых и всю свиту до переправы через реку. Перед тем тоже было работы немало. Целую неделю возили приданое за Волгу: гардероб, вещи, множество ценных предметов из старого
дома — словом, целое имущество.
Отец спросил у меня, куда я ходил, и, выслушав внимательно
обычный ответ, ограничился тем, что повторил мне приказ ни под каким видом не отлучаться из
дому без его позволения. Приказ был категоричен и очень решителен; ослушаться его я не посмел, но не решался также и обратиться к отцу за позволением.
И
дом Маритена не походил на
обычный французский
дом.
По молитве наступает
обычное неустанное движенье по всей ярманке; разряженные толпы снуют около Главного
дома, по бульвару, по рядам.
Ни возни, ни суеты, никаких приготовлений не было, все шло в
доме обычной чередой.
Аудиенция кончена. Деловой день в самом разгаре, весь
дом приходит в
обычный порядок. Василий Порфирыч роздал детям по микроскопическому кусочку просфоры, напился чаю и засел в кабинет. Дети зубрят уроки. Анна Павловна тоже удалилась в спальню, забыв, что голова у нее осталась нечесаною.
Но вот наконец его день наступил. Однажды, зная, что Милочка гостит у родных, он приехал к ним и, вопреки обыкновению, не застал в
доме никого посторонних. Был темный октябрьский вечер; комната едва освещалась экономно расставленными сальными огарками; старики отдыхали; даже сестры точно сговорились и оставили Людмилу Андреевну одну. Она сидела в гостиной в
обычной ленивой позе и не то дремала, не то о чем-то думала.
Матушка волновалась, а Сатир жил себе втихомолку в каморке, занимаясь своим
обычным делом. Чтобы пребывание его в Малиновце было не совсем без пользы для
дома, матушка посылала ему бумагу и приказывала ему тетрадки для детей сшивать и разлиновывать. Но труд был так ничтожен, что не только не удовлетворял барыню, но еще более волновал ее.
В
доме поднимается
обычная праздничная суматоха.
Суббота была
обычным днем докторского осмотра, к которому во всех
домах готовились очень тщательно и с трепетом, как, впрочем, готовятся и дамы из общества, собираясь с визитом к врачу-специалисту: старательно делали свой интимный туалет и непременно надевали чистое нижнее белье, даже по возможности более нарядное. Окна на улицу были закрыты ставнями, а у одного из тех окон, что выходили во двор, поставили стол с твердым валиком под спину.
— И тем более, — сказал Лихонин, пропуская вперед приват-доцента, — тем более что этот
дом хранит в себе столько исторических преданий. Товарищи! Десятки студенческих поколений смотрят на нас с высоты этих вешалок, и, кроме того, в силу
обычного права, дети и учащиеся здесь платят половину, как в паноптикуме. Не так ли, гражданин Симеон?
— Э! Чепуха! Хороший товарищ выпить на чужой счет. Разве вы сами не видите, что это самый
обычный тип завсегдатая при публичном
доме, и всего вероятнее, что он просто здешний кот, которому платят проценты за угощение, в которое он втравливает посетителей.
Недолго, кажется, прогостил Алексей в
дому родительском — суток не минуло, а неприветно что-то стало после отъезда его. Старик Трифон и в токарню не пошел, хоть была у него срочная работа. Спозаранок завалился в чулане, и долго слышны были порывистые, тяжкие вздохи его… Фекла Абрамовна в моленной заперлась… Параня с сестрой в огород ушли гряды полоть, и там меж ними ни
обычного смеху, ни звонких песен, ни деревенских пересудов… Ровно замерло все в
доме Трифона Лохматого.
И вспомнил он свою Полтаву,
Обычный круг семьи, друзей,
Минувших дней богатство, славу,
И песни дочери своей,
И старый
дом, где он родился,
Где знал и труд и мирный сон,
И всё, чем в жизни насладился,
Что добровольно бросил он,
И для чего?
О дальнейшем не думалось; все мысли устремились к одному, взлететь над городом, видеть внизу огоньки в
домах, где люди сидят за чайными столами и ведут
обычные разговоры, не имея понятия о том, что я ношусь над ними в озаренной таинственной синеве и гляжу оттуда на их жалкие крыши.
За время своего краткого пребывания в
доме предварительного заключения Николай Николаевич не видался с Гиршфельдом, так как тот в угнетенном состоянии духа сидел в своей камере и не выходил на
обычную прогулку, во время которой арестованные имеют кое-какую, хотя и рискованную, возможность переброситься друг с другом несколькими фразами.
На этой мысли он вошел с Мартыном Степанычем в
дом, и они снова увидали отца Василия, который, несколько важно раскланиваясь с встречавшеюся ему прислугою, прошел в комнату Егора Егорыча, куда войдя, поздравил именинника со днем ангела и, подав ему заздравную просфору, благословил его, причем Егор Егорыч поцеловал у отца Василия руку и сказал ему своей
обычной скороговоркой...
— Ответ-с такой… — И Антип Ильич несколько затруднялся, как ему, с его
обычною точностью, передать ответ, который он не совсем понял. — Барышня мне сами сказали, что они извиняются, а что маменьки ихней
дома нет.
Я счастлив уже тем, что нахожусь в теплой комнате и сознаю себя
дома, не скутанным, свободным от грязи и вони, вдали от поучений. Старик Лукьяныч, о котором я уже не раз упоминал на страницах"Благонамеренных речей"и который до сих пор помогает мне нести иго собственности, встречает меня с
обычным радушием, хотя, я должен сознаться, в этом радушии по временам прорывается легкий, но очень явный оттенок иронии.
Жизнь в
доме Хвостовой после этих эпизодов снова вошла в свою
обычную печальную колею.
Наступило 18 сентября, на другой день ждали приезда многих приглашенных на торжество освящения храма. В
доме графа не было заметно особой сутолоки, так как все было приготовлено исподволь, и в нем царил образцовый,
обычный порядок.
— Мужа моего нет
дома; он сейчас уехал, — говорила Мари, не давая, кажется, себе отчета в том, к чему это она говорит, а между тем сама пошла и села на свое
обычное место в гостиной. Павел тоже следовал за ней и поместился невдалеке от нее.
Это было на руку Таисье: одним глазом меньше, да и пошутить любил Самойло Евтихыч, а ей теперь совсем не до шуток.
Дома оставалась одна Анфиса Егоровна, которая и приняла Таисью с
обычным почетом. Хорошо было в груздевском
доме летом, а зимой еще лучше: тепло, уютно, крепко.
Когда мы подросли, с нами стали читать
обычные молитвы: на сон грядущий, «Отче наш», «Царю небесный». Но отвлеченность этих молитв мне не нравилась. Когда нам было предоставлено молиться без постороннего руководства, я перешел к прежней детской молитве, но ввел в нее много новых, более практических пунктов: чтоб разбойники не напали на наш
дом, чтоб не болел живот, когда съешь много яблок. Теперь вошел еще один пункт, такой...
После
обычного осушения кубков во здравие царя, царевича, всего царского
дома и высокопреосвященного митрополита Годунов поднял золотую братину и предложил здоровье Ермака Тимофеевича и всех его добрых товарищей.
Жизнь Дарьи Васильевны Потемкиной тоже шла своей
обычной колеей. Она вся была поглощена заботами о новом жильце старого
дома — Володе.
Все было на своем месте — такое простое,
обычное, закономерное: стеклянные, сияющие огнями
дома, стеклянное бледное небо, зеленоватая неподвижная ночь. Но под этим тихим прохладным стеклом — неслось неслышно буйное, багровое, лохматое. И я, задыхаясь, мчался — чтобы не опоздать.
Обычные виды: былая краса
Пустынного русского края,
Угрюмо шумят строевые леса,
Гигантские тени бросая;
Равнины покрыты алмазным ковром,
Деревни в снегу потонули,
Мелькнул на пригорке помещичий
дом,
Церковные главы блеснули…
Сусанна подумала, что муж ушел из
дому вместе с Слопчицьким, и заглянула в переднюю: шинель висела на своем
обычном месте и пальто тоже.
С первого же дня, как Володя съехал на берег и вместе с
обычным своим спутником, доктором, осматривал город, его поразила не столько деятельная жизнь города — он ведь видел Лондон — и не громадные, многоэтажные отели, не роскошные здания школ и училищ, не невиданное прежде зрелище переносных деревянных
домов, не роскошь парков, садов и извозчичьих колясок, — его поразили люди в Америке: их упорная энергия, независимость и какая-то лихорадочно торопливая жажда завоевать жизнь, несмотря ни на какие препятствия.
Публика загудела. Это была не
обычная корзина аэростата, какие я видел на картинках, а низенькая, круглая, аршина полтора в диаметре и аршин вверх, плетушка из досок от бочек и веревок. Сесть не на что, загородка по колено. Берг дал знак, крикнул «пускай», и не успел я опомниться, как шар рванулся сначала в сторону, потом вверх, потом вбок, брошенный ветром, причем низком корзины чуть-чуть не ударился в трубу
дома — и закрутился… Москва тоже крутилась и проваливалась подо мной.
Густав Бирон родился в 1706 году в отцовском именьице Каленцеем и рос в ту пору, когда отчизна его, Курляндия, пройденная из конца в конец русскими войсками, была разорена войной, залегала пустырями от Митавы до самого Мемеля, не досчитывалась семи восьмых своего
обычного населения, зависела и от Польши и от России, содержала на свой счет вдову умершего герцога Анну Иоанновну, жившую в Митаве, и заочно управлялась герцогом Фердинандом, последним представителем Кетлерова
дома, не выезжавшим из Данцига и не любимым своими подданными.
Приближались рождественские праздники.
Обычная сутолока петербургской жизни увеличилась. На улицах было видно больше пешеходов, разнородные экипажи, кареты, возки и сани то и дело сновали взад и вперед. Гостиный двор, рынки и магазины были переполнены. В
домах шла чистка и уборка, словом, предпраздничная жизнь била живым ключом, и не только в городе, но в предместьях.
Государыня зимой гостила по три дня, а иногда по шести дней у него в Гостилицах и праздновала, по обыкновению, в его
доме день святого Алексея — человека Божия, причем в продолжение обеденного и вечернего столов была
обычная пальба из пушек, итальянская музыка и иллюминация.
Все провожали его в прихожую и говорили
обычные слова так добродушно и просто, что эти слова казались значительными. Он вышел на тихую улицу, точно из бани, чувствуя себя чистым и лёгким, и шёл домой медленно, боясь расплескать из сердца то приятное, чем наполнили его в этом бедном
доме. И лишь где-то глубоко лежал тяжёлый, едкий осадок...
Вершина ходила быстро в саду, курила, улыбалась еще кривее
обычного и бормотала сердитые слова. Марта не выходила из
дому и горько плакала. Служанка Марья пыталась смыть деготь и злобно переругивалась с глазевшими, галдевшими и хохотавшими любопытными.
Им было досадно, что не они выдумали: втроем неловко итти. Людмила оделась несколько наряднее
обычного, — зачем и сама не знала. Впрочем, она любила наряжаться и одевалась откровеннее сестер: руки да плечи поголее, юбка покороче, башмаки полегче, чулки потоньше, попрозрачнее, тельного цвета.
Дома ей нравилось побыть в одной юбке и босиком и надеть башмаки на босые ноги, — притом рубашка и юбка у нее всегда были слишком нарядны.
В это время из
дома выбежала Марта спросить что-то у Вершиной. Хлопоты перед отъездом немного расшевелили ее лень, и лицо ее было живее и веселее
обычного. Опять, уже обе, стали звать Передонова в деревню.
Некоторое время в
доме происходило
обычное послеобеденное движение: слышалось лязганье перемываемой посуды, раздавался стук выдвигаемых и задвигаемых ящиков, но вскоре доносилось топанье удаляющихся шагов, и затем наступала мертвая тишина.
Время шло. Чувство пустоты, которое обыкновенно ощущают в
доме после покойника, несколько притупилось. Жизнь вошла в свою
обычную колею.
Благодаря тому, что
дом их стоял вне городской черты, балы эти затягивались дольше
обычного в описываемую нами эпоху и часто продолжались до раннего утра.
Каждодневно, утром, выходил он"из
дома"на улицу, как в справочное место, единственно для совершения
обычных деловых подвигов, и, совершив что следует, вновь возвращался"домой".
Проехала печальная процессия, и улица вновь приняла свой
обычный вид. Тротуары ослизли, на улице — лужи светятся. Однако ж люди ходят взад и вперед — стало быть, нужно. Некоторые даже перед окном фруктового магазина останавливаются, постоят-постоят и пойдут дальше. А у иных книжки под мышкой — те как будто робеют. А вот я сижу
дома и не робею. Сижу и только об одном думаю: сегодня за обедом кислые щи подадут…
Их было шесть «выбранных» счастливиц:
обычная посетительница этого
дома и любимица попечительницы Феничка, регент приюта, заменившая вышедшую и поступившую уже на место красавицу Марусю Крымцеву, Евгения Сурикова и Паланя Заведеева.